Лобзание, которого просит Супруга в "Песни песней", это святой мир  

в соединении с Богом Характер и следствия этого соединения, Глава 3. 

 

О святая Супруга! Перейдем к предмету твоей просьбы, то есть к тому миру, который дает душе смелость объявить войну всем приверженцам мира сего, причем сама она остается миролюбивой и преисполненной чувства своей безопасности. О какая счастливая удача — получить такую милость! Она заключается в таком тесном соединении с волей Божьей, что нет больше разделения между Богом и душой, и обе их воли составляют уже только одну, не на словах только или в желании, но в действительности. Как только душа видит, что ее Супругу более угодна такая-то вещь, она, немедленно увлекаемая своей любовью к нему и желанием ему угодить, не слушает ни возражений, ни страхов, внушаемых ей рассудком, но предоставляет действовать вере, не обращая никакого внимания ни на свою выгоду, ни на свой покой, в полной уверенности, что в этом забвении себя самой и заключается вся ее польза. Вам, может быть, покажется, дочери мои, что такое поведение неразумно, поскольку столь похвально делать все со сдержанностью. Но вот что нужно принять во внимание. Если вы узнаете — настолько, по крайней мере, насколько можно об этом судить, ибо уверенности в этом быть не может, — что Господь услыхал вашу просьбу к нему "лобзать вас лобзанием уст своих", — если, говорю я, вы это узнаете по следствиям, вы должны не останавливаться больше ни на чем, но забыть себя самих, чтобы угождать кротчайшему Супругу. У тех, кто удостоился этой милости, действие Божье познается по многим признакам. Один из них это — достижение того состояния, при котором презирают все земные вещи, расценивают их гак, как они того стоят и не больше, не ищут никаких благ мира сего, потому что понимают их суетность, получают радость только с теми, кто любит Божественного Властелина, принимают жизнь с отвращением, придают богатству только то значение, которого оно заслуживает, вместе с другими подобными же настроениями, которым учит души тот, кто довел их досюда. 

 

Сверхприродная сила, передаваемая Богом душе, 

которую он так тесно соединил с собою. 

 

Когда душа в этом состоянии, ей нечего бояться, кроме как стать недостойной того, чтобы Бог снисходил применять ее к служению ему, посылая ей испытания и случаи, подчас очень болезненные, истощать себя ради него. Здесь, повторяю, действуют любовь и вера, и душа отказывается считаться с соображениями рассудка. И действительно, это единство, существующее между Супругом и Супругой, научило ее некоторым истинам, до которых рассудок не доходит, — вот почему она всячески смиряет свой разум. Чтобы дать вам это понять, возьмем одно сравнение. Вот пленник, находящийся в стране мавров. У него есть отец, который беден, или близкий друг. Если тот его не выкупит, то положение его непоправимо. Для этого выкупа недостаточно того, что имеет этот друг, ему нужно еще пойти служить вместо пленника. Великая привязанность, которую он питает к нему, требует от него предпочесть свободу своего друга своей собственной. Но вот сразу же появляется сдержанность со множеством возражений. Она заявляет, что он обязан прежде всего перед самим собой, что он, возможно, будет менее тверд, чем пленник, и его заставят отречься от веры, что нет смысла подвергать себя этой опасности, и еще многое другое в этом же роде. О могучая любовь Божья! Как верно, что для того, кто любит, нет ничего невозможного! О блаженная душа, получившая от Бога такую умиротворенность! Она берет верх над всеми страданиями и всеми опасностями мира сего. Ни одной из них она не страшится, как только дело касается служения такому превосходному Супругу, такому Властелину, и она совершенно права. Что же касается упомянутого родственника или друга, то ведет он себя согласно человеческому разуму. Вы читали, дочери мои, об одной черте в жизни одного из святых (св. Паулина Нольского). Он жертвовал собой не для сына и не для друга. Но ему, несомненно, было дано великое счастье получить от Бога то внутреннее спокойствие, о котором мы говорим, и желая угодить Господу нашему, а также и подражать хоть немного тому, что Господь сделал для нас, он отправился в страну мавров, чтобы отдать себя в обмен на сына вдовы, обратившейся к нему в своем горе. Вы знаете, какое благо от этого проистекло и с какими достижениями святой вернулся на свою родину. 

 

Героическая любовь, даруемая Богом тем душам, с которыми ему угодно 

вступить в такой тесный союз. 

 

В наше время я знала одного человека (досточтимый брат Хуан де Кордовилья), получившего от Господа такой великий порыв любви, что он пролил немало слез оттого, что ему запрещали отдать себя в обмен на одного пленника. Это был монах, принявший реформу брата Петра Алькантарского. Он пришел ко мне рассказать об этом и после долгих настояний получил разрешение от генерала своего Ордена. Он был уже только в четырех милях от Алжира, куда направлялся для выполнения своего намерения, когда Господь отозвал его к себе. Награда его была, наверно, велика. Но сколько осторожных людей, думаю я, говорили ему, что это было безумием! И мы, не имеющие столько любви к Богу, мы судим так же. Но какое безумие может быть больше того, как кончить так рассудительно сон этой жизни? О, да будет угодно Богу, чтобы мы заслужили войти однажды в Царство Небесное и быть среди тех, кто так далеко продвинулся в его любви. Чтобы совершать поступки этого рода, нужна могучая помощь с его стороны. Вот почему, дочери мои, я убеждаю вас беспрестанно просить вместе с Супругой этого блаженного внутреннего спокойствия, которое, преодолевая все мелкие страхи, внушаемые миром сим, с полной безмятежностью разбивает его твердыни. Не очевидно ли, что, когда Бог дарует душе смелость соединить ее с Собою такой тесной дружбой, он должен оставлять ее чрезвычайно обогащенной его благами! Ясно, что поступки этого рода не могут исходить от нас. Желать и просить этой милости — в нашей власти, но и для этого мы нуждаемся в помощи Божьей. Что до всего остального, то на что способны мы, бедные червячки, ставшие вследствие греха такими боязливыми и такими немощными, что и свой идеал добродетелей мы строим по мерке собственной природной низости? Что же делать, дочери мои? Просить вместе с Супругой, чтобы Господь "лобзал нас лобзанием уст своих". Если бы маленькая крестьянка стала супругой короля и у нее были бы дети от него, то разве не были бы они королевской крови? Так вот, когда Господь наш оказывает душе огромную милость так тесно соединиться с ней, какие только желания, какие следствия, какие героические дела не будут порождены этим союзом, если лишь душа сама не препятствует этому? 

 

О том, что душа, себе самой не доверяя, должна вдохновляться великодушием, 

чтобы производить великие дела добродетели. 

 

Итак, повторяю вам, если Господу угодно представить вам случай произвести дела, подобные тем, о которых мы только что говорили, то не смущайтесь тем, что вы были грешницами. Нужно, чтобы здесь вера опережала нашу немощь. Не пугайтесь также, если в то самое мгновение, когда вы принимаете свое решение, или даже после того, как вы его приняли, вы испытываете страх и чувствуете свою слабость. Не огорчайтесь этим нисколько, лишь пользуйтесь этим для того, чтобы остерегаться еще больше. Оставьте плоть делать свое дело и помните слово нашего благого Иисуса во время молитвы в Гефсиманском саду: "Плоть немощна". Помните также об удивительном и мучительном поте, которым он обливался... Вот мысль, пришедшая мне. Наш благой Иисус дает видеть слабость своей человечности перед своими Страстями, но когда он уже погружен в них, он уже не проявляет ничего, кроме непобедимой силы. Он не только не жалуется, но и самый вид его лица не выявляет ни малейшей слабости среди страданий. Когда он направляется к саду, он произносит слова: "Душа моя скорбит смертельно", а когда он распят на кресте и действительно претерпевает смерть, у него не вырывается ни единой жалобы. Если он прервал свою молитву в саду, чтобы пойти разбудить апостолов, то не было ли бы еще более закономерным пожаловаться своей матери, стоявшей у подножия креста и не спавшей, конечно, но претерпевавшей душевную пытку и переживавшей жестокую смерть? Разве мы не больше утешения находим, когда жалуемся тем, о которых знаем, что они сочувствуют нашим страданиям, и чувствуем, что они за это еще больше любят нас? Итак, не будем стенать из-за наших страхов и отнюдь не будем падать духом при виде нашей слабости. Но будем укреплять себя смирением. Будем ясно видеть свое личное бессилие, ничтожество, в каком мы пребываем, когда Бог не приходит нам на помощь. Доверимся его милосердию, будем полны недоверия к своим силам, будем уверены, что причина нашей слабости — единственно в том, что мы опираемся на них. Господь наш не без глубоких оснований выказал некоторую слабость. Ясно, что не во власти страха был он, который есть сама сила, но он пожелал утешить нас, показать нам, насколько нужно нам перейти от желании к действиям, и наконец, дать нам увидеть, насколько душе, начавшей умерщвлять свою плоть, все служит предметом для самопожертвования. Предпримет ли она сокращение жизненных удобств: какая трудность — отказ от почета! какая мука — стерпеть неприятное слово! каким невыносимым это ей кажется! Наконец, нет вокруг нее ничего, кроме смертельной печали. Но как только она полностью решится умереть для мира сего, все эги горести прекратятся. Превращение будет полным, и вы можете быть уверены, что она больше не будет жаловаться. Дело в том, что она нашла покой, которого просила Супруга. 

 

О том, насколько Господь сам желает установить с нами это единство в 

совершенной любви 

 

Что касается меня, то я убеждена, что если бы мы хоть один раз приступили к Святейшим Дарам с живой верой и великой любовью, то этого было бы достаточно для того, чтобы нас обогатить. Что же сказать, если бы это было много раз! Но, по-видимому, мы приступаем к Господу нашему только церемонии ради. Вот почему мы получаем от этого так мало плодов. О злосчастный мир, надевающий повязку на глаза живущим, чтобы помешать им видеть сокровища, которые дали бы им возможность собирать вечные богатства! Господи неба и земли! Неужели же возможно даже в этой смертной жизни услаждаться тобой с такой великой интимностью? А между тем, Дух Святой ясно открывает нам это в словах "Песни песней"! Мы не хотим их понять, и тем не менее они так прекрасно указывают на ласки, гобою даруемые душам! Какая нежность! Какая сладость! Только одного из этих слов было бы достаточно, чтобы растворить нас в тебе! Будь благословен, Господи! Не от тебя придет когда бы то ни было наша гибель. Каким множеством путей и средств, каким множеством различных способов свидетельствуешь ты нам о своей любви! Ты это делаешь твоими страданиями, твоей такой жестокой смертью, делаешь это, претерпевая муки, каждый день перенося поругания и их прощая. И, не довольствуясь этим, ты это делаешь, обращаясь в этой "Песни песней" к любящей тебя душе, и уча ее самое обращать к тебе слова, наносящие такие чувствительные раны, что воистину я не знаю, как удается это переносить. Для этого нужно, чтобы ты выступил сам и сделал их выносимыми для той, которая чувствует их, — говорю, что чувствует их не так, как они того заслуживают, но настолько, насколько способна ее слабость. Нет, Владыка мой, только одного прошу я у тебя в этой жизни: "лобзать меня лобзанием уст твоих". 

Сделай это таким образом, что если бы я захотела порвать эту дружбу и это единение, то моя воля, о Властелин моей жизни, была бы принуждена не отдаляться от твоей и ничто не могло бы помешать мне, о Бог мой и Слава моя, сказать тебе по правде: "Как много ласки твои лучше вина!" 

 

Мысли о словах "Песни песней " "Как много ласки твои лучше вина!" 

 

О природе и превосходстве умиротворенной молитвы. 

 

О дочери мои, какие глубокие тайны заключены в этих словах! Да даст нам Господь наш ощутить их, ибо очень трудно передать их речью! Когда ему угодно, по его милосердию, исполнить эту просьбу Супруги, дружба, которую он начинает оказывать душе, невообразима, и только те из вас, у которых есть опыт этого, будут способны это понять. Как я уже сказала, я много написала об этом в двух книгах, которые вы увидите после моей смерти, если Господь дозволит. Сделала я это подробно и пространно, так как знаю, что вам это понадобится. Поэтому здесь я удовольствуюсь тем, что лишь слегка коснусь этого предмета. Не знаю, найду ли я опять те выражения, которыми Господу нашему угодно было это объяснить. Внутри своей души ощущают такую сладость, что легко узнать, что Бог наш стал ее обитателем. Это не просто одно из тех благочестивых чувств, которые заставляют в изобилии лить сладостные слезы над Страстями Господа нашего или над нашими грехами. При молитве, о которой я говорю и которую называю умиротворенной молитвой, ввиду покоя, доставляемого ею всем силам души, кажется, что обладаешь всем, чего только можно пожелать. Однако иногда, когда душа менее поглощена этой сладостью, происходит по-иному. Тогда эта сладость словно укрепляет всего человека, внутреннего и внешнего, как если бы ему впрыскивали в костяной мозг мягчайший бальзам, обладающий чрезвычайно сладким ароматом. И еще это так, как если внезапно войдешь в помещение, которое все благоухает, и не одним только, но многими запахами. Не знаешь, что это за запах и откуда он, но пропитываешься им целиком. Так, по-видимому, обстоит дело и с этой сладчайшей любовью Бога нашего. Она входит в душу с крайней мягкостью, она преисполняет ее удовлетворением и радостью, не давая душе понять, как и каким путем это благо проникло в нее. 

 

О том, что уже при умиротворенной молитве Господь показывает душе, что 

хочет от нее любви, исключающей малейшее разделение. 

 

Ограничусь тем, что скажу, что Господь наш показывает здесь душе свое желание вступить с ней в очень тесное единство, исключающее даже малейшее разделение. Душе сообщаются тогда великие истины. Это свет настолько ослепительный, что лишает ее возможности понять, что в ней происходит, открывает ей ничтожество мира сего. Не видя преисполненного благости Учителя, который учит ее, она понимает, что он с ней, и оказывается настолько хорошо наученной, чувствует в себе такие мощные следствия и такую силу для осуществления добродетелей, что перестает узнавать себя самое и не хотела бы делать ничего, кроме как благословлять Господа. Все время, пока продолжается эта радость, душа так погружена в нее и так ею поглощена, что она словно вне себя и находится во власти своего рода божественного опьянения. Она не знает ни чего она хочет, ни что говорит, ни о чем просит, — словом, она больше не знает, что с ней. Однако она не настолько вне себя, чтобы не понимать вовсе ничего из того, что происходит. Но когда этот богатейший Супруг желает обогатить ее и ласкает ее еще больше, он так вовлекает ее в себя самого, что подобно человеку, который лишается чувств от чрезмерного удовольствия и радости, она ощущает себя как бы несомой на этих Божественных руках, прилепившейся к этому священному боку и к этим Божественным сосцам. Она способна уже только наслаждаться, вскормленная тем Божественным молоком, которым ее Супруг питает ее и укрепляет, чтобы дать ей способность принимать еще более великие милости и с каждым днем становиться более достойной их. Когда душа пробуждается от этого сна и небесного опьянения, она в полном удивлении и как бы недоумевает. Тогда-то она и может, кажется мне, воскликнуть в священному бреду: "Как много ласки твои лучше вина!" 

 

О нежности и сладости напряженно-умиротворенной молитвы и 

молитвы единения. 

 

Когда она была в первом опьянении, она думала, что не может подняться выше, но видя затем, что она на еще более высокой ступени и целиком погружена в несказанное Величие Божье, в котором чувствует себя чудесно питаемой, она пользуется приятным сравнением и говорит: "Ласки твои лучше вина". Как малый ребенок не знает ни как он растет, ни как он сосет, и часто молоко вливают ему в рот, когда он и не сосет, и не делает для этого никакого движения, так и душа. Она не знает, что с ней, — она не действует, — ей неведомо, как и каким путем пришло к ней такое драгоценное благо, и она даже не может представить себе это. Она знает только, что это — самое великое благо, каким только можно усладиться в этой жизни, и что оно превосходит все удовольствия, все удовлетворения этого мира. Душа чувствует себя возросшей и укрепленной, не зная, когда она заслужила эту милость. Она видит, что ее учат высоким истинам, не видя Учителя, который ее учит. Она чувствует себя утвержденной в добродетелях, любовно ласкаемой тем, кто так прекрасно умеет это делать. Она не знает, с чем сравнить эти Божественные услады, если только не с нежностью матери, которая, страстно любя своего ребенка, расточает ему свою заботу и ласки. Это сравнение поразительно точно. Действительно, душа оказывается тогда вознесенной выше себя самой и полностью обходится без содействия рассудка, приблизительно так, как малый ребенок, получающий материнское молоко и им наслаждающийся, но еще недостаточно пробужденный умственно, чтобы понимать, как оно попадает к нему. В предыдущем состоянии, в состоянии сна и опьянения, душа еще не находится в таком полном бездействии. Она слегка понимает и действует, поскольку отдает себе отчет в своей близости к Богу... Но с тех пор как его Величие дало ей более высокий дар и теснее соединило ее с собой, она с полным правом говорит: "Ласки твои лучше вина". Предыдущая милость была велика, о Боже мой, но эта намного пре­восходит ее, потому что в ней меньше моего действия. Вот почему она еще более превосходна во всех отношениях. В этом состоянии радость и услады души огромны. 

 

О том, что все земные наслаждения никак не соизмеримы с 

божественными усладами сверхприродной молитвы. 

 

О дочери мои! Да даст вам Господь наш понять — или, лучше сказать, ощутить, ибо иначе понять это невозможно, — счастье души, достигшей этого! Пусть мирские люди устраиваются, как хотят, со своими имениями, богатствами, удовольствиями, почестями, пирами! Даже если бы, что невозможно, они могли пользоваться всем этим без огорчений, которые от этого неотделимы, их счастье и за тысячу лет не достигло бы того, что в одно мгновение ощущает душа, приведенная Господом на эту высоту. Апостол Павел утверждает, что "нынешние временные страдания ничего не стоят в сравнении с тою славою, которая откроется в нас" (Посл, к римлянам, гл. 8, ст. 18) . А я говорю, что они никак не соизмеримы с одним только часом этого обладания, этого удовольствия, этих услад, которые Бог дает душе, и что заслужить это они не могут. Нет, как я понимаю, нет никакого сравнения между вещами сего мира, в которых — одна лишь низость, и этими, столь нежными, ласками Господа нашего, этим столь тесным единением, этой любовью, столь несказанно проявляемой и воспринимаемой. Правда, смешно сравнивать горести мира сего с таким счастьем! Если их, эти горести, переносят не для Бога, то они не стоят ничего, а если для Бога, то его Величие отмеряет их по нашим силам. Наша трусость, наше ничтожество вызывают у нас такой страх перед ними. 

 

Волнующий призыв Терезы к совершенной любви, 

означаемой Божественным лобзанием.  

 

О христиане! О дочери мои! Ради любви Господа нашего, пробудимся от нашего сна! Подумаем о том, что Бог не дожидается будущей жизни, чтобы наградить за любовь, которую мы питаем к нему. Награда — она начинается уже здесь, на земле. О любвеобильный мой Иисус! Как дать понять, до какой степени лучше для нас броситься в объятья нашего Властелина и заключить с его Величием такой договор: "Я буду смотреть на своего Возлюбленного, и мой Возлюбленный будет смотреть на меня. Он будет заботиться о моих интересах, а я о его". Не будем любить друг друга, как говорится, до одури. Прошу тебя еще раз, о Боже мой, молю тебя во имя крови Сына твоего, — даруй мне эту милость: "Да лобзает он меня лобзанием уст своих!" Что я без тебя, Господи? Если я не буду держаться при тебе, то на что могу я быть годной? Если удалюсь хоть немного от твоего Величия, то где буду блуждать? О любвеобильный Властелин мой. Милосердие мое, Сокровище мое! Какого большего блага желать мне в этой жизни, чем быть так привязанной к тебе, чтобы не было никакого разделения между тобою и мною? В твоем обществе, что может произойти трудного? Что только не способны мы предпринять ради тебя, когда ты так близок к нам? И за что можно быть благодарным мне, Господи? Я не заслуживаю ничего, кроме тяжких упреков за то, что так плохо служу тебе. Оттого я и обращаю к тебе с твердой решимостью просьбу святого Августина: "Дай силу исполнить то, что повелеваешь, и повелевай, что хочешь". С твоей помощью и при твоем покровительстве я не отступлюсь никогда. 

 

Святая изливает свою любовь к Богу.  

 

Я вижу, о Супруг мой, и не могу это отрицать: ты мой. Для меня ты пришел в этот мир, для меня принял жестокие муки, для меня претерпел бесчисленные удары бичом, для меня пребываешь в Святейших Дарах, и теперь ты осыпаешь меня чрезмерными милостями. Но, о святой Супруг, как завершу я твои слова? Что могу я сделать для моего Супруга? Воистину, сестры мои, я не знаю, как продолжать. Чем буду я для тебя, о Боже мой? Что может сделать для тебя та, у которой нашлось печальное умение растерять милости, которые ты ей даровал? Чего ожидать от ее услуг? А если предположить, что с помощью твоей благодати я сделаю что-либо, то, спрашиваю я тебя, что представляет собой дело тщедушного червячка? На что может оно быть нужно всемогущему Богу? О Любовь! Я хотела бы беспрестанно повторять твое имя, ибо только у тебя может быть смелость воскликнуть вместе с Супругой: "Я принадлежу моему Возлюбленному". Ничто как любовь позволяет нам думать, что этот подлинный Любящий, мой Супруг, мое Сокровище нуждается в нас. Так как он разрешает это, дочери мои, повторим все вместе: мой Возлюбленный принадлежит мне и я принадлежу моему Возлюбленному. Ты — мне, Господи!.. Но так как ты приходишь ко мне, то как сомневаться в том, что я могу делать для тебя великие вещи? С этого мгновения, Господи, я хочу забыть себя самое, думать только о способах служить тебе и не иметь иной воли кроме твоей. Увы! как слабы мои силы! Но ты, Боже мой, не всемогущ ли ты? По крайней мере то, что в моей власти, — я имею в виду принятие твердой решимости взяться за дело, — это я делаю в сей самый миг.